waspono (waspono) wrote,
waspono
waspono

Об одном ВОЗОБНОВИВШЕМСЯ споре



    Ещё лет 30 назад этот давний спор можно было счесть утратившим остроту. Пролетарские революции на Западе не победили. Социализм стали строить в больших крестьянских странах (Россия, Китай, Вьетнам, очень возможно, что впереди ещё и Индия ... ).
    С попыткой реставрации капитализма в России идейное противостояние неожиданно приобрело актуальность :)
    В главном.


    "Мировая революция" или "строительство социализма в одной отдельно взятой стране" ?! Строго классовый подход или учёт национальных интересов?!





{Герцен} воспринимал пролетариат как самый обездоленный класс, вслед за Марксом и Энгельсом сознавая, что массы, "задавленные работой, изнуренные голодом, притупленные невежеством", плакать по старому порядку не будут[42]. Но он считал и самих рабочих частью этого старого порядка, старого буржуазного общества, полагая, что они также во многом заражены его пороками и предрассудками. Герцен был далек от того, чтобы вслед за Марксом увидеть в пролетариате "единственную общественную силу, способную стать творцом нового строя" (В. И. Ленин). Сами условия существования - бедность, угнетенность, темнота, - по наблюдению русского мыслителя, наложили свой отпечаток на рабочих. А бедность, считал Герцен, искажает душу не менее, чем богатство подавляет способности. Можно спорить с некоторыми из этих соображений, высказанных вслед 1848 г. Многое Герцен и сам впоследствии пересмотрел, но в историческую миссию класса-гегемона так и не уверовал. "Я знаю, что есть люди, столь рационалистически мыслящие, что они готовы променять определенный и надежный залог на возможности, еще находящиеся в зачатке. Они радовались бы образованию пролетариата, так как видели бы в нем источник революционного развития; но разве достаточно быть пролетарием для того, чтобы сделаться революционером?"[43]. Эти соображения Герцена высказаны в статье "Русское крепостничество", опубликованной в лондонской газете "Лидер" осенью 1853 г. Ее вполне мог держать в руках и Маркс, проживавший тогда в Лондоне. Узнал ли бы он себя и Энгельса в этих "рационально мыслящих людях"?
    Во всяком случае они-то Герцена к таким не относили и, вероятно, соглашались с Сазоновым, что "он скорее человек увлечений, чем убеждений, и воображения, чем науки". "В избе русского крестьянина мы обрели зародыши экономических и административных установлений, основанных на общинном землевладении, на аграрном и инстинктивном коммунизме"[44],- подобные заявления могли рассматриваться Марксом как прямой вызов его учению о классе, растущем на фабриках и заводах, связанном с крупным производством, лишенном собственности и предназначенном в силу своих особенностей к роли могильщика классового общества.
     Марксизм уже завоевывал умы и сердца, а Герцен о будущем России и человечества писал так, будто этого учения не было и в помине. Но, хотя русский революционер как бы игнорировал марксистскую теорию, порой, казалось, он вступал с ней в прямую полемику.
     Вопреки этой теории социализм Герцена шел "от земли, от крестьянского быта", "от общинного владения землей и общинного управления". Герцен связывал будущее своей страны с классом, для марксистов исторически отжившим, бесперспективным. Класс мелких собственников, способный лишь к расслоению, погрязший в идиотизме деревенской жизни, в глазах идеологов коммунизма был второсортным по сравнению с пролетариатом и непригодным к социальной перестройке общества. Герценовские рассуждения о том, что образ жизни крестьянства России больше соответствует идеалу, о котором мечтает Европа, чем "уклад цивилизованного германо-романского мира",  должны были звучать для вождей пролетарского движения как утопия - реакционная и вредная.
    Но Маркса возмущали не столько планы Герцена относительно России, сколько несоответствие "русского социализма" его учению. Научно выверенные, указанные им пути обновления человечества должны были восприниматься как аксиома. Особая позиция русского революционера выглядела как прямое неподчинение общепризнанным международным авторитетам. Герцен как будто их и имел в виду, когда писал, как опасна "уверенность, что помимо вами открытых путей нет миру спасения" - у мира "свой шаг и свой такт"[45].
    Сам Александр Иванович, размышляя над возможностью особого русского пути - к социализму, был далек как от отрицания иных вариантов, так и от абсолютизации своих планов и надежд. * Он выдвигал их как некую гипотезу, которая может способствовать решению социальной проблемы, но не как ее окончательное решение. Но марксизму многовариантность была чужда изначально. Маркс и Энгельс отстаивали свою социалистическую теорию как безальтернативную.
    До какой степени претили Марксу сентенции Герцена об особом пути России к социальному переустройству, видно из того, что и много лет спустя после смерти идеолога "русского социализма" он вспоминал о них с непосредственным раздражением как о некой исторической бестактности. И в конце 1870-х годов его продолжало возмущать, что у Герцена русская община служит лишь аргументом для доказательства того, что "старая, прогнившая Европа должна быть возрождена путем победы панславизма"[46].
    Здесь, как и в других случаях, нет и попытки полемизировать с Герценом по существу - его позиция попросту отвергается как несовпадающая с марксистской. Его взгляды на общину примитивизируются и оглупляются. Маркс и Энгельс неоднократно напоминали, что этот отживший патриархальный институт присущ всем народам и в России, как и везде, должен уничтожиться под натиском цивилизации.
    Но Герцен все это понимал. Он вовсе не видел в общинном укладе готовой формы для будущего - он писал лишь о возможности использовать ее в новых условиях. Решающим для этого представлялась ликвидация земельной нужды и демократизация общественного строя. В то время как общинник должен был стать "совершенно свободным лицом", земля у него должна была остаться "под ногами"[47]. Именно это позволило бы развить лучшие традиции общинного быта, отрицательные стороны которого, в частности подавление личности, инициативы, Герцен ясно видел. "Предшественница социального единства", община потому и казалась реальной опорой для социальных преобразований, что была частицей "преемственного быта" - институтом исторически сложившимся, принятым самим народом. Маркс эти стороны общинного социализма обходил в своей критике, высмеивая герценовские рассуждения о гнилости европейской жизни.
    Действительно, Александр Иванович явно преувеличил "гнилость" европейской цивилизации, недооценил потенциальные способности и возможности западных стран, переживавших тогда раннюю и потому весьма непривлекательную стадию капиталистического развития. За это его критиковали многие русские современники, и в первую очередь Н. Г. Чернышевский. Употребляя несколько неточное, но прижившееся в нашем герценоведении выражение, можно сказать, что Герцен идеализировал и общинный уклад и настрой русского крестьянства. Но отлучать его от социалистической мысли, отождествлять с панславистами и славянофилами нет оснований. Не менее утопичными, чем герценовские упования на общину, оказались и надежды Маркса и Энгельса на европейскую пролетарскую революцию.
    Удивительная жизнеспособность идей, которые Маркс и Энгельс посчитали за реакционную фантазию, их все более широкое распространение в российском освободительном движении, заставили вождей пролетариата пересмотреть свою оценку "русского" или "крестьянского" социализма. И хотя их отношение к Герцену не изменилось, они вынуждены были решать вопросы, впервые поставленные Герценом: о возможности особого пути к социалистической цели, об использовании в ходе социалистического преобразования традиционных институтов, сложившихся у народа. Вынужденные признать теоретически такие возможности, Маркс и Энгельс ставили их в зависимость от пролетарской революции на Западе. Тем самым их схема общественного развития не была поколеблена, напротив, подобные исключения из нее как раз призваны были подтвердить ее незыблемость.
[...]
предвзятость оценок Маркса, выставлявшего Герцена-изгнанника представителем официального имперского патриотизма, возможно, не случайна. Ему ведь и та свободная демократическая федерация славянских народов, о которой мечтал Герцен, была не по душе. Вожди пролетариата не признавали за национальной идеей самостоятельного значения, подчиняя ее классовой борьбе. Национально-освободительные движения в Европе оценивались ими исключительно с точки зрения перспектив пролетарской революции, а народы, восставшие за национальную независимость, соответственно разделялись на "революционные" и "контрреволюционные", содействующие или мешающие (пусть невольно) развертыванию классовой борьбы в европейских странах. Права наций на самоопределение своей судьбы, на независимость не существовало для вождей пролетариата вне этой борьбы и подчинялось ее интересам.
    В ответ на требование Бакунина предоставить независимость австрийским славянам Энгельс высказался категорически и однозначно:
    "На сентиментальные фразы о братстве, обращаемые к нам от имени самых контрреволюционных наций Европы, мы отвечаем: ненависть к русским была и продолжает еще быть у немцев их первой революционной страстью, со времени революции к этому прибавилась ненависть к чехам и хорватам, и только при помощи самого решительного терроризма против этих славянских народов можем мы совместно с поляками и мадьярами оградить революцию от опасности. Мы знаем теперь, где сконцентрированы враги революции: в России и в славянских областях Австрии; и никакие фразы и указания на неопределенное демократическое будущее этих стран не помешают нам относиться к нашим врагам, как к врагам"[50].
    Взгляд на русских вскоре изменился - идеологи коммунизма с конца 1850-х годов стали именно в них видеть резерв и союзника пролетарской революции, предсказывая в России крестьянскую революцию. Однако позиция их в национальном вопросе осталась прежней. И в 1880-е годы Энгельс интересы европейского пролетариата ставил выше стремлений балканских славян к национальной независимости, рассуждая об этих народах как о "прислужниках царизма". Для Герцена же не было ничего выше свободы - личной, гражданской, национальной. Он всегда был на стороне тех, кто боролся за свою независимость. Эта "внеклассовая" позиция оказалась враждебной сторонникам Маркса.
[...]
Можно лишь предположить, что в письме к Энгельсу подверглась грубому искажению мысль русского писателя, овладевшая им после революции 1848 г., о том, что именно Россия начнет радикальные социальные преобразования, поскольку у нее есть для этого условия в сохранившихся у крестьянства формах землевладения. Мысль для тех, кто считал на очереди дня пролетарскую революцию в Европе, была неприемлема, и нетерпимость Маркса к тем, кто выступал против предначертанной им схемы развития революционных событий в Европе, сказалась здесь особенно отчетливо.
(Итенберг Б. С., Твардовская В.А. Карл Маркс и Александр Герцен: история одной вражды (Глава из монографии "Русские и Маркс: выбор или судьба?") )


Tags: Теория и практика
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments