waspono (waspono) wrote,
waspono
waspono

Categories:

Об экскурсах в историю-2



Немножко подробнее об освещении Самариным остзейской проблемы.


В Риге Самарин сразу ощутил отчуждѐнность местной общественной жизни от общероссийской. Его многое неприятно поразило: местное законодательство, привилегированное положение евангелически – лютеранской церкви, отсутствие русских школ и гимназий, отсутствие русских газет. Немецкий язык, несмотря на то, что был непонятен подавляющему большинству населения, был языком привилегированным, языком правительственных учреждений. Немцы «гнушались» русского языка. Русским купцам чинились препятствия при вступлении в братство Большой гильдии, так что они были лишены всякого участия в управлении сословном и городском. Кроме этого, он почувствовал слепую, глухую и слишком страшную вражду к русским, которая, по словам философа, испортила его сердце и характер: «Атмосфера, в которой я жил эти два года, была пропитана ненавистью; сначала мне было очень тяжело: постоянное раздражение произвело было во мне физическое расстройство, какое - то горькое болезненное ощущение под самым сердцем. Потом я привык - стыдно сознаться, мне стало свободно, легко, почти отрадно постоянное настроение к спору и нападкам. Я свыкся с ненавистью...».
Самарин понял, что, несмотря на победу Петра I, немецкое меньшинство (не более ста тысяч) бесконтрольно господствовало не только над латышами и эстами, но и над русскими. Ливония по - прежнему оставалась феодальным владением немецких баронов, саботирующих распоряжения центральной власти путѐм бюрократического запутывания дел или интриг в самом Петербурге.
В результате Самарин пришѐл к убеждению в «глубокой, коренной, систематической вражде Немцев к Русским». Самарин объяснил причину этой вражды так: «В основе еѐ лежит сознание исторической неудачи и происходящая от этого досада на самих себя. Вознаграждением за всѐ утраченное служит чувство племенной спеси, ничем не оправданная хвастливость и смешное презрение к России и всему Русскому. Немец же доволен тем, что он Немец; более ничего не нужно для его славы». Философ не был субъективен в своих оценках: русофобия остзейцев, действительно, была «неукротимой», они беззастенчиво клеветали на Россию и русский народ. Например, книга Ф. Гене «О нравах русских», носившая обличительный характер, была очень популярна в то время в немецкой среде. «Они делали и будут делать нам страшное зло. (...) Отныне я считаю долгом всякого Русского по мере сил действовать против Остзейцев», - писал Самарин.
[…]
Петр Великий закрепил Лифляндию за Россией, но, стремясь привлечь немцев на государственную службу, не желал вводить русских в местные сословия, чтобы не дать слишком сильно почувствовать давление победителей: это могло отвратить потомков немецких рыцарей от симпатий к русскому престолу. «Столь опрометчиво не поступал ни Стефан Баторий, ни Карл IX. Эти правители для целей государства вводили коренных подданных и даже не пытались привлечь остзейцев на службу, держа их в стороне и отдалении». Остзейцы сразу заявили о том, что будут служить правительству, а не русскому народу. Они, по мнению Самарина, воспитывали правительственный эгоизм, они дали почувствовать, что у власти могут быть свои, особые интересы, противоположные интересам земли. Русские дворяне со времѐн Екатерины II лишились последней возможности выслуживать себе имения в остзейском крае. Деяния Павла I, согласно Самарину, «отодвинули победу государственного начала в Лифляндии на сто лет назад»16. В заключении исторического экскурса философ сделал вывод, что действия правительства были непоследовательными, а противодействие немецкого меньшинства - обдуманным, оно развивалось и обогащалось опытом17. К этому следует добавить, что Александр и Николай Павловичи восприняли немецкие приставки к своей русской фамилии от Петра III – Голштейн – Готторпские.
[…]
«История города Риги», объѐмом в 500 страниц, была представлена Самариным как отчѐт о работе в министерстве внутренних дел и произвела такое ошеломляющее впечатление на министра Л. А. Перовского, что он разрешил напечатать еѐ только несколько лет спустя, всего в 25 экземплярах для «лиц высшего управления», но и их он не решился выпустить из своего кабинета, так как понимал, что сухая, но строго документальная книга Самарина не может не вызвать негодования среди правительствующих немцев Петербурга, близких императору.
[…]
Самарин отдавал себе отчѐт в том, что существует тесная связь между воинствующим феодализмом остзейцев и немецким засильем в правительственных кругах Петербурга. Ему было ясно, как заметил Дурылин, что «Бенкендорфы, Палены, Дубельты, Адлерберги и прочие - вместе с прибалтийскими феодалами - немцами состоят в одном и том же заговоре против русского народа и его кровных исторических и культурных интересов».
[…]
«Письма из Риги» - одно из первых политических произведений в России. Они свидетельствуют о гражданском мужестве их автора. В России средины XIX века общество почти ничего не знало, что происходит в России, а об Остзейском крае оно пребывало в полном неведении. В «Письмах из Риги» Самарин «во всеоружии историка, со всею страстностью публициста и во всю полноту патриотического негодования... изобразил надменное беззаконие господства немцев в Прибалтийском крае, обращение ими латышей в кабалу, ненависть немцев к русским, презрение их к русской культуре и истории и насильственное онемечивание всего края».
«Письма из Риги» - памфлет, то есть публицистическое произведение, а не учѐные записки. Для того, чтобы показать, насколько остро и иронично они были написаны, приведу пример: «Итак, вот до чего дожили русские; их называют пришельцами в городе, более ста лет подвластном России, тогда как выходцев из Бремена и Любека, этих голышей, толпами приходящих из- за границы, вероятно не для выгод своих, а для просвещения России, встречают в том же городе, как родных братьев. Разбогатев разными средствами, иногда контрабандою или фальшивыми ассигнациями, как некоторые из первостатейных рижских купцов, они вступают беспрепятственно в братства, потом избираются в ратсгеры, и в качестве судей, с высоты своей гордости, решают участь русских».
[…]
Такое возбуждение интереса к Остзейским делам не могло понравиться немцам. Они задумали отрезвить общество и нанести удар тому, кто имел дерзость открыто выступить против них.
[…]
«Письма» были отосланы Николаю I четвѐртого марта. Государь, прочитав, усмотрел в этой работе осуждение национальной и религиозной политики правительства в Прибалтике. Самарин был немедленно заключен в Петропавловскую крепость. Сначала его посадили в каземат, потом перевели в более сухое и чистое помещение. Он просидел двенадцать дней, не имея возможности писать родным. «Молодой чиновник с идеями, задумавший непосредственно служить русской земле и указать на нерадение о ней администрации края, оказался в то время явлением невозможным».
[…]
За два дня до окончания заключения к Самарину подошѐл духовник государя Бажанов. После разговора с ним состоялась беседа опального чиновника с Николаем I. Государь сказал, что книга Самарина ведѐт к худшему, чем 14 декабря: она стремится подорвать доверие к правительству и связь его с народом, обвиняя правительство в том, что оно национальные интересы русского народа приносит в жертву немцам.
Виновность Юрия Фѐдоровича в строго – юридическом смысле по законам того времени не подлежит никакому сомнению. Неслучайно Самарин сказал государю: «Сознаю, что я виноват». Прежде всего он обвинил себя с высшей нравственной позиции, ведь всѐ, что вышло из под его пера, было написано под влиянием страсти, хотя и бескорыстной, вызванной страстными действиями противоположной стороны. Впоследствии он признал, что «всѐ это было незрело, писано с плеча, под влиянием раздражительных впечатлений и свойственной молодости дурной привычки тыкать правдою прямо в глаза».
Вскоре, после разговора с царѐм, Самарин был освобождѐн, и вероятно, не последнюю роль в этом сыграл тот факт, что он был крестником императора Александра I. Общество в целом оставалось враждебным к нему. Военный генерал-губернатор Москвы граф Закревский наговаривал на Самарина и вслух порицал великодушный поступок государя. Закревский притязал на европеизм, так как был воспитан на космополитических принципах начала XIX века. Он называл славянофилов то «красными», то «коммунистами». Вскоре в Москве было начато секретное дознание, которое выросло в пухлое дело о славянофилах.
«Письма из Риги» стали боевым крещением Самарина. С этого момента он «всѐ время следил с вниманием за судьбою Православия в Лифляндии» и в историософии проводил мысль о необходимости в России национальной политики. Он трагически ощущал стремление власти к самодостаточности, когда писал: «Дело в том, что политика Австрии была искони и есть по преимуществу австрийская, политика Франции – французская, политика Англии – английская; но этой очевидной, до пошлости простой истины мы не могли понять потому единственно, что собственная наша политика была не русская, а мнимо консервативная». С точки зрения философа, власть руководствовалась формулами без всякого содержания, «мѐртвыми отвлечѐнностями», жертвуя при этом существенными интересами отечества. В работе «На чѐм основана и чем определяется верховная власть в России» Самарин добавил: «Освободив себя от всякого национального определения, правительство лишает себя возможности располагать теми силами, которые почерпает народ в любви к родной земле, в сочувствии к своим одноплеменникам.
[…]
С.И.Скороходова.
«Письма из Риги» в историософии Ю. Ф. Самарина

Соловьевские исследования 4(32) 2011


Tags: Прошлое не исчезает
Subscribe

Posts from This Journal “Прошлое не исчезает” Tag

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments