waspono (waspono) wrote,
waspono
waspono

«"Органичная" русскость была для него абсолютной ценностью»

Отношенія наши къ иностраннымъ знаменитымъ писателямъ должны быть непремѣнно провѣрены.

   Мы не говоримъ, что непремѣннымъ результатомъ этой провѣрки будетъ возстановленіе тѣхъ или другихъ авторитетовъ, тѣмъ менѣе подчиненіе нашего самостоятельнаго взгляда на иностранныхъ знаменитыхъ писателей, взгляду критиковъ ихъ націй. Напротивъ -- избави насъ Богъ отъ такихъ результатовъ провѣрки, которые бы лишили насъ самостоятельности, и можно надѣяться, что такихъ результатовъ мы и не примемъ, да и не можемъ принять.
   Но дѣло-то въ томъ, что въ нашихъ жертвахъ, которыя мы приносили то искреннимъ увлеченіямъ, то капризнымъ маніямъ, именно не было самостоятельности, равно какъ не было и нѣтъ ихъ въ кавалерскихъ отношеніяхъ нашихъ литературныхъ наѣздниковъ.
Аполлон Григорьев
Знаменитые европейские писатели перед судом русской критики

1861


Чуть выше было (там же)


Мы далеки отъ намѣренія упрекнуть нашу критику, въ особенности критику періода Бѣлинскаго, въ опрометчивости ея сужденій или въ излишней самостоятельности взгляда. Въ наше время было бы неумѣстно поднимать вопросы изъ за привязанности къ авторитетамъ. Рѣчь идетъ вовсе не о попранныхъ авторитетахъ, a o правильности нашей оцѣнки знаменитыхъ европейскихъ писателей, о множествѣ укоренившагося вздора на ихъ счетъ въ нашей критикѣ. Что мы имѣемъ полное право на самостоятельную оцѣнку чужеземныхъ явленій, что эта оцѣнка тѣмъ будетъ и значительнѣе, чѣмъ самостоятельнѣе -- объ этомъ и говорить нечего. Но наше отреченіе отъ различныхъ авторитетовъ иностранныхъ литературъ, наши кавалерскія отношенія ко многимъ изъ нихъ, т. е. отношенія, въ которыхъ мы третировали ихъ três cavaliêrement -- имѣли источникомъ своимъ вовсе не самостоятельность нашего взгляда, а или увлеченія новыми вѣяніями жизни, -- увлеченія горячія и обильныя результатами, или холодное нахальство, привыкшее со всѣмъ въ мірѣ обращаться весьма нецеремонно, какъ обращалась напримѣръ во дни оны со всѣмъ въ мірѣ "Библіотека для Чтенія" тридцатыхъ годовъ, или самодовольство, убаюкиваемое дерзкими, дешевопріобрѣтенными теоріями, или наконецъ просто -- извѣстныя маніи -- французоманія, германоманія, англоманія, руссоманія.
   Если бы кавалерскія отношенія къ великимъ или просто извѣстнымъ иностраннымъ писателямъ, принадлежали въ литературѣ нашей къ области прошедшаго, то вопросъ не для чего было бы и поднимать. Нужно было бы постепенно и просто установлять настоящіе взгляды на дѣятельность того или другого писателя, въ серьёзныхъ и подробныхъ статьяхъ о томъ или другомъ изъ нихъ.
   Но кавалерскія отношенія видимо укоренились какъ нѣчто совершенно законное. Нѣтъ, нѣтъ, да и выскочитъ вдругъ даже въ наше время какой нибудь кавалеръ-наѣздникъ и объявитъ съ высоты величія, что мы, дескать, "не очень высоко ставимъ Шиллера"... Выскочитъ другой баши-бузукъ и разомъ похоронитъ Жоржа-Занда и т. д. Да и что мудренаго? Мы и съ своими-то не церемонимся: у насъ какъ разъ Пушкинъ обратится въ поэта альбомныхъ побрякушекъ, -- чтожъ чужихъ-то жалѣть? Насчетъ мелкихъ (по мнѣнію нашихъ критиковъ) явленій, насчетъ напримѣръ какого нибудъ Виктора Гюго, какого нибудъ Генриха Гейне или Бальзака безпокоиться много нечего: мы и большимъ-то дадимъ себя знать! Вотъ, дескать, мы каковы...


Сколько помнится, советские учебники по литературе внимания Аполлону Григорьеву уделяли … не то чтобы очень.
Что уж про после-советские-то говорить :)(.
Между тем, фигура его достойна куда бОльшего.


Судьба культуры русской определяется на наших глазах. В наши дни "вопрос о нашей самостоятельности" (выражение Григорьева) встал перед нами в столь ярком блеске, что отвернуться от него уже невозможно. Мне кажется общим местом то, что русская культура со смерти Пушкина была в загоне, что действительное внимание к ней пробудилось лишь в конце прошлого столетия, при первых лучах нового русского возрождения. Если в XIX столетии все внимание было обращено в одну сторону - на русскую общественность и государственность, - то лишь в XX веке положено начало пониманию русского зодчества, русской живописи, русской философии, русской музыки и русской поэзии. У нас еще не было времени дойти до таких сложных явлений нашей жизни, как явление Аполлона Григорьева. Зато теперь, когда твердыни косности и партийности начинают шататься под неустанным напором сил и событий, имеющих всемирный смысл, - приходится уделить внимание явлениям, не только стоящим под знаком "правости" и "левости"; на очереди - явления более сложные, соединения, труднее разложимые, люди, личная судьба которых связана не с одними "славными постами", но и с "подземным ходом гад" и "прозябаньем дольней лозы".
[…]
Убитый Грибоедов, убитый Пушкин. Точно знак того, что рано еще было тогда воздвигать здание, фундамент которого был заложен и сразу же засыпан, запорошен мусором. Грибоедов и Пушкин заложили твердое основание зданию истинного просвещения. Они погибли. На смену явилось шумное поколение сороковых годов во главе с В. Белинским, "белым генералом русской интеллигенции". Наследие Грибоедова и Пушкина, Державина и Гоголя было опечатано; Россия "петровская" и "допетровская" помечена известным штемпелем. Белинский, служака исправный, торопливо клеймил своим штемпелем все, что являлось на свет божий. Весьма торопливо был припечатан и Аполлон Григорьев, юношеский голос которого прозвучал впервые через шесть лет после смерти Пушкина. Оценка деятельности Белинского и его соратников еще впереди; меня она занимает лишь по отношению к Григорьеву; отмечу только, что русское возрождение успело расшатать некоторые догматы интеллигентской религии, и Белинский уже не всем кажется лицом неприкосновенным.
   Худо ли, хорошо ли и по причинам, все равно каким, Григорьев был припечатан и, следовательно, не попал в интеллигентский "лубок"; в тот лубок, где Белинский занимает место "белого генерала". Поглумились над Григорьевым в свое время и Добролюбов, и Чернышевский, и их присные. Как при жизни, так и после смерти Григорьева о глубоких и серьезных его мыслях рассуждали всё больше с точки зрения "славянофильства" и "западничества", "консерватизма" и "либерализма", "правости" и "левости". В двух соснах и блуждали до конца века; а как эти мерила к Григорьеву неприложимы, понимание его и не подвигалось вперед. В конце столетия, когда обозначилось новое веяние, Григорьева стали помаленьку распечатывать.
Блок А.А.
Судьба Аполлона Григорьева

1915

Аполлонъ Григорьевъ былъ мѣщанинъ города Москвы. Родъ его, по его словамъ, "не терялся въ неизвѣстности, какъ источники Нила". Онъ начался съ дѣда критика Ивана Григорьевича. Послѣдній, по семейнымъ преданіямъ, пришелъ въ Москву изъ сѣверо-восточной стороны въ нагольномъ тулупѣ, но, благодаря исключительно своему природному уму и большой энергіи, онъ сумѣлъ добиться довольно почетнаго положенія и значительнаго матеріальнаго обезпеченія, сдѣлавшись, между прочимъ, къ концу жизни небольшимъ помѣщикомъ Владимирской губерніи. Онъ повелъ жизнь по-барски, на широкую ногу. Своего сына Александра, отца критика, онъ помѣстилъ въ привилегированное учебное заведеніе: въ благородный пансіонъ при Московскомъ университетѣ
[…]
Аполлонъ Григорьевъ называлъ свою критику органической, противополагая ее чисто-эстетической критикѣ, какъ совершенно отвлеченной, и исторической, представителемъ которой онъ считалъ Бѣлинскаго. Но въ сущности онъ положилъ въ основу своихъ критико-теоретическихъ воззрѣній почти цѣликомъ всѣ главнѣйшія положенія исторической критики, которая въ его время господствовала въ литературѣ. "Нашъ вѣкъ, -- говоритъ онъ въ статьѣ "Русская литература въ 1851 г.",-- есть вѣкъ попреимуществу историческій. Мы сами -- поборники исторической критики, скажемъ еще далѣе: мы сами думаемъ, это едва ли въ наше время можетъ и существовать иная критика, кромѣ исторической". Одно лишь положеніе было непріемлемо для Аполлона Григорьева въ современной ему исторической критикѣ, это -- взглядъ на литературу, какъ на "дагеротипно-безсмысленное" отраженіе жизни. Подобную точку зрѣнія, ставившую литературу въ зависимое положеніе отъ жизни и отводившую ей до нѣкоторой степени служебную роль, Аполлонъ Григорьевъ считалъ глубоко ошибочной. Онъ смотрѣлъ на искусство, а въ томъ числѣ и на литературу шире и глубже, отводя имъ въ жизнь не служебную, а скорѣе царственную роль. По его пониманію, искусство -- органическій продуктъ эпохи и народа, оно -- "фокусъ или сосредоточенное отраженіе жизни въ томъ вѣчномъ, разумномъ и прекрасномъ, что таится подъ ея случайными явленіями", и, какъ таковое, это не только не подчиняется жизни, а, напротивъ, само воздѣйствуетъ на жизнь, творя надъ ней судъ во имя высшихъ идеаловъ человѣческой души. Искусство, какъ чуткій органъ жизни, раскрываетъ все живое и новое, что лишь смутно чувствуется въ вѣяніяхъ эпохи, и предугадываетъ, какъ птицы погоду, идеальныя перспективы будущаго, къ которымъ должна стремиться разумная человѣческая жизнь.
   Высшіе идеалы, которые выражаются въ искусствѣ, и но имя которыхъ судится жизнь, въ чистомъ и въ общемъ видѣ не могутъ быть ни воплощены, ни познаны. Мы постигаемъ только, главнымъ образомъ, чувствомъ, интуитивно, т. е. чрезъ искусство, выражаясь слогами Аполлона Григорьева, "идеи и идеалы частные, имѣющіе свое законно-типическое бытіе, какъ оттѣнки, цвѣта, краски" отдѣльной эпохи, мѣстности, народа. Слѣдовательно, искусство, по своей сущности, всегда національно. "Истинное, т. е. зрячее и прозрѣвающее, какъ глубину корней, такъ и верхушки дерева жизни", искусство того или иного народа всегда стремилось и будетъ стремиться къ выраженію своей національной сущности, своего "типового", какъ выразился Аполлонъ Григорьевъ.
   Надъ нашей русской литературой не одно столѣтіе тяготѣли западно-европейскія вліянія. Вполнѣ самостоятельной и самобытной, т. е. народной, она стояла только въ лицѣ Пушкина. Поэтому-то Атг. Григорьевъ въ своей дѣятельности сосредоточилъ свое исключительное вниманіе на этомъ величайшемъ геніи. Онъ былъ для него центральнымъ пунктомъ, съ котораго онъ разсматривалъ развитіе нашей литературы. По его пониманію, вся художественная дѣятельность Пушкина представляла своего рода борьбу съ пришлыми литературными направленіями и чуждыми надъ идеалами и типами.
[…]
По взгляду Аполлона Григорьева, хищный и смирный типы -- двѣ стихіи въ нашей жизни, которыя ведутъ свое начало изъ далекаго прошлаго нашей родины. Первоначальный источникъ хищной стихіи -- "варяги, элеменгъ пришлый, бродячій, завоевательный, элементъ малый числомъ, но могучій нравственною силою, гордый сознаніемъ этой силы и больше еще: элементъ, запечатлѣнный трагическою религіею Сѣвера". Источникомъ же смирной стихіи являются славяне, элементъ "осѣдлый еще непосредственный, еще разсѣянный, несобранный воедино, не перебродившійся" {"Финскій Вѣстникъ" 1846 г. т. 9, отд. 5.}, надъ которымъ взялъ верхъ, возобладалъ варяжскій элементъ. Оттуда пошли и не одно столѣтіе прошли вмѣстѣ эти двѣ стихіи, неосознанныя и непримиренныя безсознательно ведя между собой непрерывную борьбу, слѣды которой отразились въ нашей литературѣ. И только Пушкинъ, какъ первый и единственный художественный синтезъ всего нашего пришлаго, соединилъ въ себѣ воедино и примирилъ на время эти два элемента, озаривши ихъ свѣтомъ своего геніальнаго сознанія.
   Такъ смотрѣлъ Аполлонъ Григорьевъ на хищный и смирный элементы въ нашей жизни въ 1846 году. Черезъ тринадцать лѣтъ, когда онъ писалъ свои статьи о Пушкинѣ, его взгляды по существу не измѣнилось, но измѣнилось отношеніе къ этимъ двумъ началамъ. Раньше явно чувствовалось, что его симпатіи всецѣло склонялись на сторону смирнаго начала, и онъ, пожалуй, вѣрилъ въ его полочное торжество и даже желалъ этого. Теперь же онъ полагалъ, что пришлый элементъ, въ теченіе ряда столѣтій тяготѣя надъ русской жизнью, но успѣлъ уже настолько видоизмѣнить душевный укладъ нашего народа, войдя въ него неотдѣлимой стихіей, что безъ него для насъ немыслима дальнѣйшая жизнь, и онъ радовался этому, потому что только одно смирное начало неизбѣжно привело бы насъ къ "застою, закиси и моральному мѣщанству". Но, признавая полезность этой пришлой стихіи, Аполлонъ Григорьевъ въ то же время находилъ, что ее необходимо постоянно обуздывать, умѣрять нашимъ смиреннымъ началомъ и держать въ законныхъ предѣлахъ. Иначе, освободившись изъ-подъ контроля и вырвавшись на свободу, она уже дѣйствуетъ разрушительно и гибельно, какъ гибельно она подѣйствовала на Лермонтова, Мочалова, Полежаева и др. Она же скосила и Пушкина, какъ только онъ на моментъ ослабилъ свою волю и далъ ей свободу. Слѣдовательно, нужно бороться не съ пришлымъ началомъ,; такъ таковымъ, которое само по себѣ полезно, а съ его крайнимъ проявленіемъ.
   Такъ и поступалъ Пушкинъ. Онъ признавалъ полезность и законность этой пришлой стихіи и въ своей художественной дѣятельности все время боролся съ ней, какъ таковой, а именно съ ея крайнимъ напряженіемъ и чудовищнымъ проявленіемъ, до которыхъ она доходила, благодаря тревожной волнѣ романтизма и байронизма.
Спиридонов В.С.
Аполлонъ Григорьевъ.
(Къ 50-лѣтію со дня смерти).

1914


Аполлон Александрович Григорьев родился в 1822 г. в Москве, в самом сердце купеческого района -- в той части города, где поверхностный лак западной утонченной цивилизации был едва заметен и где русский характер сохранялся и более или менее свободно развивался.
[…]
В 1847 г. он сошелся с одаренными молодыми людьми, группировавшимися вокруг Островского. Это имело на Григорьева решающее влияние. Новых друзей объединял безграничный кипучий восторг перед русской самобытностью и русским народом. Под их влиянием ранний, смутно благородный, широкий романтизм Григорьева оформился в культ русского характера и русского духа. Особенное впечатление на него произвел Островский -- своей цельностью, здравым смыслом и новым, чисто русским духом своих драматических произведений. С этих пор Григорьев стал пророком и провозвестником Островского.
[…]
Как критик Григорьев запомнился больше всего своей теорией "органической критики", согласно которой литература и искусство должны органически вырастать из национальной почвы (отсюда и название "почвенники", которое получили его последователи). Органическиечерты Григорьев находит у Пушкина, культу которого он много способствовал, и у своего современника Островского, чьим пропагандистом он с гордостью себя считал. Григорьев любил все русское просто потому, что оно русское, независимо от других соображений. "Органичная" русскость была для него абсолютной ценностью.
1926.
Мирский Д. С. Аполлон Григорьев // Мирский Д. С. История русской литературы с древнейших времен до 1925 года / Пер. с англ. Р. Зерновой. -- London: Overseas Publications Interchange Ltd, 1992.

От земли.
Рост от родной земли.
Пусть и в третьем поколении (как Аполлон Григорьев), а не в первом (как Ломоносов или Шукшин).
Тут ключевое слово - «от земли».
Всё равно прорастёт и пробьётся сквозь бродячее/понаехавшее/пришлое/хищностихийное.
Так уже не раз бывало в русской истории …


Tags: ЖЗЛ
Subscribe

Posts from This Journal “ЖЗЛ” Tag

  • О месте в истории

    На главной площади страны, невдалеке от Спасской башни, под сенью каменной стены лежит в могиле вождь вчерашний. Над местом, где закопан он без…

  • Огромная потеря для русской культуры

    УМЕР АЛЕКСАНДР ИВАНОВИЧ КАЗИНЦЕВ   На 68-м году ушел из жизни российский публицист, заместитель главного редактора журнала «Наш современник»…

  • Padre (El Supremo)

    В Верховной хунте Парагвая были представлены две фракции: одна выступала за вхождение в состав федерации провинций Ла-Платы, другая (в неё входил…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments